Поддержать нас
Беларусы на войне
  1. «На кого он больше похож: на Арагорна или Сириуса Блэка?» Фотограф снял беларуса в Варшаве, и тот восхитил пользователей соцсетей
  2. ВСУ ударили по одному из крупнейших нефтеперерабатывающих заводов России
  3. Пели не на русском языке, на сцене был сын. Минск заполонила российская эстрада — что (не) понравилось беларусам
  4. Американцы впервые спросили Зеленского, уйдут ли ВСУ из Донбасса, если Украина будет в НАТО
  5. В Азии прошло первое «Евровидение». Послушайте песню победительцы
  6. На Земле впервые словили верхнюю часть ракеты, вернувшуюся на стартовую площадку из космоса
  7. На месте престижного ЖК в Минске еще недавно была колония, а раньше — лагерь НКВД и место нацистских расстрелов. Рассказываем
  8. «Любовью никогда не займешься и дочки у тебя никогда не будет». Врач скорой травит блогерку с инвалидностью
  9. «Порядок мы наведем». Глава МВД напомнил сотрудникам ГАИ об оружии и пообещал защиту
  10. «Смена потребительских предпочтений». Что происходит на авторынке — какие машины предпочитают покупать беларусы
  11. Соболенко прокомментировала скандал с ее матерной фразой после проигрыша украинке
  12. «Администрация в шоке, люди на нервах». Зрители концерта Димы Билана в Минске пожаловались на «задвоение» проданных мест
  13. В Минской области лоб в лоб столкнулись грузовик и микроавтобус. Погибли три человека
  14. Серьезное ДТП под Минском: маршрутка столкнулась с легковушкой, есть погибший
Чытаць па-беларуску


/

«Ненавижу холодную постель», — признается Вероника, муж которой находится в колонии за «политику». Ребенок, передачи и вся жизнь семьи теперь на ней. Деревня, где она родилась, статус «политзаключенный» приняла в штыки, родные женщины и близкие мужа винят в задержании ее и считают, что именно она не удержала семью. «Мало он тебя бил», — вынесли вердикт Веронике. Теперь из-за решетки муж просит прощения и обещает измениться, а она все чаще думает о разводе. Это один из 15 откровенных монологов жен политзаключенных, вошедших в книгу «Невидимые» психолога Ольги Величко. С разрешения авторки публикуем его на «Зеркале».

Иллюстрация Светана Птаха к книге Ольги Величко «Невидимые». Фото предоставлено авторкой книги
Иллюстрация Светана Птаха к книге Ольги Величко «Невидимые». Фото предоставлено авторкой книги

Ольга Величко — психолог, общественная деятельница и исследовательница в сфере паллиативной помощи, прав человека и поддержки семей, столкнувшихся с репрессиями в Беларуси после президентских выборов 2020 года. «Невидимые» — ее вторая книга. За первую — «От 2 до 15. Моя мама в тюрьме» — Ольга получила Литературную премию имени Алеся Адамовича.

Купить книгу можно по ссылке.

«Сидела и думала: „Я не буду плакать. Я собралась. Я выдержу“»

— Мы с мужем вместе еще со школы. Росли в одной деревне, где все друг друга знают. Его я всегда замечала: он был спокойный, доброжелательный, держался как-то по-особенному. Но по-настоящему мы сблизились в девятом классе. Сидели за одной партой, много разговаривали. Сначала это была просто дружба, а потом пришло что-то большее. После школы он уехал учиться, я тоже. Но мы не расстались. Переписывались, встречались, поддерживали друг друга. Это была не громкая история с романтическими жестами, а тихая, простая любовь, которая росла вместе с нами. Мы просто шли по жизни рядом. Когда поженились, казалось, что впереди только мирная, спокойная жизнь. Но все пошло совсем не так.

Когда его забрали, нашему сыну было семь с половиной лет. Он очень привязан к отцу. Ему его страшно не хватает. Помню, как он начал спрашивать: «А где папа? А когда он придет?» Я говорила, что папа в командировке. Но ведь дети все чувствуют. Он соглашался, но как-то по-своему все понимал. И когда уже совсем не мог держаться, начинал плакать и говорил: «Я хочу к папе». И я не знала, что ему ответить.

Я очень старалась держаться. Думаю, что тогда просто включилось какое-то автоматическое выживание. Не было даже сил на слезы. Было такое ощущение, что все, что происходит, не по-настоящему. Что я вот сейчас проснусь — и все исчезнет. Но ты просыпаешься, а все продолжается. Самый тяжелый момент — это когда я в первый раз поехала на свидание. Он был уже не на «химии», а в СИЗО. Я сидела и думала: «Я не буду плакать. Я собралась. Я выдержу». А потом открыли это окошко в стекле — и я просто не смогла сдержаться. Я начала плакать. И я помню, что даже не чувствовала стыда. Я столько раз смотрела, как другие женщины плачут, и думала: «Ну чего вы ревете?» А тут сижу я — и плачу, и ничего с собой сделать не могу.

Когда он был на «химии», мы с сыном ездили к нему. Это была возможность его обнять, поговорить, хоть немного побыть вместе. И сыну это было очень важно. Он помнит ту деревню, куда мы ездили. Теперь иногда спрашивает: «А папа все еще там? А когда поедем к нему опять?» А я не знаю, что ему сказать.

Потом мужа перевели в колонию. И почти два месяца не было совсем никаких вестей. Я даже не знала, где он. Родные спрашивали, как он, что с ним, а я не могла ничего ответить. Я держалась, но это ожидание выматывает. Ждешь письма, ждешь звонка, ждешь какого-то знака, что он жив, что все нормально.

Каждое письмо — как воздух. Я перечитывала их много раз, почти наизусть знаю каждую фразу. Он пишет, что держится, что любит нас, что скучает. И я чувствовала между строк, как ему тяжело.

«Был момент — даже не один, — когда я ловила себя на мысли: а может, развестись?»

Иллюстрация Светана Птаха к книге Ольги Величко «Невидимые». Фото предоставлено авторкой книги
Иллюстрация Светана Птаха к книге Ольги Величко «Невидимые». Фото предоставлено авторкой книги

Самый болезненный момент — смотреть, как сын растет без отца. Ему уже почти десять. Он пошел в школу, и папы рядом не было. И я понимаю, что это время уже не вернешь. Это годы, которые у нас украли. И нет ни одного слова, которым это можно было бы описать.

Когда я узнала, что он снова в ШИЗО, внутри было уже не больно, а просто тихо. Как будто что-то опустилось во мне, глухое такое, тяжелое. Не было крика, не было слез — только усталость. Как долго можно держаться? Я знаю, что он держится. Но ведь и я тоже держусь.

Первые разы, когда такое случалось, я не могла спать, душила паника, каждую минуту думала, как он там, цел ли, выдержит ли. А теперь — просто сны. Бывает, что он мне снится. Во сне он идет ко мне, просто так, по улице нашей деревни, улыбается, будто ничего и не было. Я просыпаюсь — и ничего не болит, только тишина. Как будто даже сон устал бояться. Я уже не борюсь с этой болью, я просто ее ношу. Как тяжелую сумку, которую не можешь бросить, потому что там — свое.

Одна ночь была особенной. Приснился мне сон, такой резкий, как нож. Будто он вернулся, но не ко мне. Он был с нашей соседкой — стоял рядом с ней, держал за руку и смотрел не на меня, а будто сквозь меня. И я стояла и смотрела на них, и понимала: я зря его жду. Он уже не мой. Проснулась — мокрая подушка, дышать тяжело. Я тогда еще долго смотрела в стену и думала: не знак ли это? Не потому ли мне этот сон приснился, что я уже совсем обессилена, что даже подсознание хочет сказать: «Отпусти»? А потом пошла варить кофе. Потому что все равно жду. Даже когда страшно, даже когда сны подводят, жду.

Был момент — даже не один, — когда я ловила себя на мысли: а может, развестись? Может, хватит жить в этом ожидании, в этой неизвестности, в этой пустоте? Бывало, сижу вечером одна, ребенок спит, вокруг тишина, и думаю: я ведь молодая еще, живая женщина, могла бы начать все сначала, встретить кого-то, кто будет рядом — не письмами из-за решетки, не через адвоката, а по-настоящему. Чтобы утром вместе пить кофе, вечером молчать в одном пространстве, спать в одной постели. Эти мысли не были громкими. Они приходили устало, тихо, как та тень от люстры, что медленно ползет по стене. Они были не об измене, а об усталости, о том, как тяжело тянуть все это одной.

Я ненавижу холодную постель. Она меня раздражает, даже когда я очень устала и падаю лицом в подушку. Это холодное место рядом со мной — как напоминание. Не только о муже, которого здесь нет, но и о том, что все тянется неизвестно сколько. Сначала я ложилась и прижималась к его подушке, держала его майку под одеялом. Потом перестала. Понемногу все остывает. И тело, и мысли, и даже тоска, кажется, не такая острая.

У нас были конфликты — частые, неприятные, как тень, которая не уходит. Он мне изменил на работе с коллегой. Это была не просто измена — это был удар, которого я ждала, но не хотела признавать. Вся жизнь шла не так, как хотелось, а я не могла себе позволить просто уйти раньше. Был страх за ребенка, страх за себя, страх за все, что построено.

Я помню, как шла домой после того, как узнала о его измене, и в голове крутились мысли: «Зачем я все это тянула? Почему не сделала шаг раньше? Почему позволила себе жить в иллюзии?» Сердце было тяжелое, усталое, как будто я долго ходила по темному лесу и наконец потеряла веру, что когда-нибудь выйду на свет. Я не хочу это признавать, но иногда в моей голове возникают мысли, что эту измену можно использовать как повод, чтобы развестись с ним.

Я уже устала быть в состоянии неуверенности и разочарования, иногда кажется, что это будет спасением — наконец сказать «хватит» и пойти дальше. Но вместе с этим есть и колебания: часть меня хочет сохранить то, что было, искать оправдания, верить, что все еще может быть иначе. Это непросто, потому что каждый раз, когда я думаю о разводе, я вижу не только конец, но и страх перед новым началом. И все же иногда кажется, что это единственный способ вернуть себя назад.

«Мало он тебя бил. Если бы нормально „воспитывал“, ты была бы сейчас более ответственной»

Иллюстрация Светана Птаха к книге Ольги Величко «Невидимые». Фото предоставлено авторкой книги
Иллюстрация Светана Птаха к книге Ольги Величко «Невидимые». Фото предоставлено авторкой книги

В нашей деревне все знают, что мой муж — политзаключенный. Родители восприняли это как позор. Говорили, что я не смогла удержать мужа дома, что это моя вина, что я не сделала все, чтобы в семье был порядок. Говорили, что вместо того, чтобы заниматься огородом и детьми, мы полезли в какую-то «революцию», которая только разрушает жизнь. Соседи тоже не поддержали — их слова и насмешки были как гвозди в сердце. Я чувствовала, что меня винят за то, что не удержала мужа, за то, что его теперь нет рядом. Меня оскорбляли и говорили, что надо было лучше заботиться о доме, а не тратить время на какую-то борьбу. Это было больно, и иногда я думала, что, может, действительно не должна была так поступать.

Конфликт со свекровью начался еще тогда, когда мой муж попал в СИЗО. Она никогда не скрывала своего недовольства тем, что я не сумела «удержать» семью. Для нее было важно, чтобы я была более послушной, занималась домашним хозяйством и огородом, а не вмешивалась в «политические игры». Она критиковала меня за то, что муж теперь в тюрьме, и считала, что это моя вина. Наши разговоры часто заканчивались ссорами, потому что я чувствовала, что она не поддерживает меня, а только добавляет тяжести и без того сложной ситуации. Свекровь была очень жесткой и не подбирала слов. Неоднократно говорила, что я слишком мало передач собираю для мужа в тюрьму — будто бы я стараюсь недостаточно, чтобы поддержать его. Иногда ее слова были просто непристойными: она называла меня проституткой, заставляла чувствовать себя ничтожной и ненужной. Она говорила, что без мужа я быстро сб***усь, что не выдерживаю трудностей и что жизнь моя без него — пустая и бессмысленная. Такие слова задевали особенно сильно, потому что это не просто критика, а беспочвенные оскорбления.

Сестра мужа была просто невыносимой. Она говорила мне: «Ты только и думаешь о других мужиках, а не о своем! Твое место — не на работе, а дома!» — и с такой агрессией смотрела, будто я самая большая неумеха на свете. Я ведь работала бухгалтером. Меня постоянно обвиняли в том, что я слишком мало передач собираю мужу. Его родственники говорили, что я безответственная, что не забочусь о нем как следует. Однажды сестра мужа заявила, что я забыла о мужике, не хочу его поддержать, значит, он может от меня отказаться.

Эти слова были ударом. Я стараюсь каждый месяц собрать передачи — и продукты, и одежду, и письма. Но для них этого никогда не было достаточно. Когда я немного уставала и передавала меньше, чем обычно, слышались уже другие оскорбления: «Вот, мало он тебя бил. Если бы нормально тебя „воспитывал“, ты была бы сейчас более ответственной». Они знали, что было время, когда муж меня бил. Но вместо того, чтобы сочувствовать или понимать, они только смотрели на меня с осуждением. Некоторые говорили, что это моя вина, что я не умела держать семью, что сама его довела до такого состояния. Меня обвиняли в слабости и говорили, что «такие, как я, и не заслуживают другого».

Его письма теперь полны извинений и слов любви. Он почти все время говорит о том, как сожалеет обо всем, что сделал: об измене, о том, что меня бил. Я вижу, что ему действительно тяжело, что он понимает свою вину и очень хочет все исправить.

Я хочу верить, что в тюрьме он действительно переосмыслит свое отношение ко мне. Что там, среди этих стен и трудностей, он найдет в себе силы посмотреть на все по-новому, понять, что я для него важна и что он должен измениться. Мне очень хочется думать, что это время станет для него временем размышлений и исправления, а не только наказанием. Ведь если он действительно изменится, возможно, мы сможем начать все с чистого листа. Но пока я просто хочу верить в это, потому что без этой веры мне очень тяжело идти дальше.

Я не могу не ездить в деревню, хотя и боюсь осуждения родителей и соседей. Меня тянет назад — к корням, к дому, хотя там и тяжело. Я знаю, что они могут обсуждать меня, критиковать за то, что мой муж — политзаключенный. Но все равно я должна туда ездить, потому что это часть меня, часть нашей жизни, которую не отбросишь. Я завишу от них финансово. Одной в Минске мне очень сложно снимать квартиру, нужно заботиться о сыне, еще я собираю передачи мужу в тюрьму. Без поддержки из деревни мне было бы совсем тяжело.